?

Log in

No account? Create an account

Про зуб
11
aksakal1313
   Всю ночь сильно болел зуб. Съездил к стоматологу, провел в кресле два часа, но от боли на стенку лезу.
   Решил сделать салат.
   Взял в мастерской луковицу из уложенного на полу на газетах нынешнего урожая. Зашел в теплицу, сорвал три помидора, один желтый, вытянутый, остальные розовые. Срывал аккуратно, ибо кожица у помидоров тонюсенькая, нежная, гляди и лопнет. В холодильнике уже были перцы, мясистые, крепенькие, сочные. Все порезал в глубокую миску. Помидоры - крупными, щедрыми кусками,  остальное – измельчил донельзя, потому что болит разрезанная десна. Сдобрил все это нерафинированным маслом, купленным нынешним летом по дороге из Геленджика. Приправил щепоткой крупной соли и взбрызнул половинкой лимона.
   Почистил картошку, нарезал крупными ломтями, выложил на бумажные салфетки и тщательно высушил. Взял шмат сала, выжарил на сковородке почти до угля, и высыпал туда просушенную картошку. Огонь под сковородкой держал максимальный до самой готовки. Налил чачи 150 грамм. Холодненькой, пахучей, крепкой и нежной. Картошечка подошла до кондиции – прожаристая и тверденькая, салат пропитался своими соками и …
   Короче, зуб прошел.

   А вы тут про политку. Не надоело?
Tags:

Папоротник
11
aksakal1313

  Я сегодня пересадил, вернее, рассадил папоротник. Он разросся и мешал сам себе.
   Я думал так, что он мешает сам себе, что ему тесно, что ему неудобно и поэтому его рассадил.    Может быть, папоротник думал иначе, но я же был движим добрыми помыслами и поэтому вины за собой не чувствую. Тем не менее, я все-таки, на всякий случай, извинился перед папоротником.    Папоротник невероятно красив. Он строг, величественен и нежен.
   Нежен потому, что его мне подарила мама. Он и пахнет мамой. Вернее, частью мамы. Я всегда думаю о маме, глядя на папоротник. И он такой же добрый, как мама.
   В прошлом году я жег костер возле него, и часть веток-листьев обожглась от огня. Но папоротник меня простил и весной зазеленел совершенно без обиды. Он добрый и понятливый. На него можно смотреть целую вечность.
   И е
сли бы у меня была бы в запасе лишняя вечность, я ее потратил бы на смотрение на папоротник. И думал бы о маме.
   О маме.
Tags:

Кубань. Крымск
11
aksakal1313
Часть 2.

Море — копия.jpg
  Новороссийск. Море меня вспомнило, забрызгало разбившейся о камень волной и доверчиво влезло в ботинок.Read more...Collapse )

Кубань. Крымск.
11
aksakal1313
Часть 1.

   В Канском районе Красноярского края затерялась деревенька под названием Сухо-Ерша. Вокруг лесостепь, до ближайшей речушки часа три ходу, ветры, и, как правило, снежные переметы долгой сибирской зимой. Тоскливо и уныло. Я терялся в догадках, чем руководствовались основатели сего славного населенного пункта при выборе места?
  В середине восьмидесятых тянули мы дорогу к Сухо-Ерше. Местный сторожил, щупленький дедок с жиденькой бороденкой, уговорил-таки «привезть машину гравия спереду палисадника, ибо шибко надобно». Вечером, угощая своим самогоном, картофельным и вонючим донельзя, поведал мне дедок «преданья старины глубокой». Отец его вместе с односельчанами из Курской губернии по Столыпинской программе заселения Сибири двинулись обозом на освоение бескрайних просторов неведанного края.
- А место туташнее судьбой избрано,- стучал дедок по столу кривым пальцем– где белая кобыла на утренней зорьке посрет, там и деревню ставить!
   Я, будучи невеждой в древних традициях и ритуалах, недоумевал – как может судьба деревни зависеть от желаний какой-то кобылы, пусть даже и белой, пусть даже и на утренней зорьке.
Read more...Collapse )

ЕЛОЧКА
11
aksakal1313
   «Пятница! Наконец-то пятница! Крайний рабочий день, а завтра рано, нет, не так – завтра,  раненько-ранехонько, на рыбалку» - сладко думал Колян, ожидая рабочий автобус. Он слегка поеживался от утренней прохлады, однако, день обещался выдаться погожим. Колян, в который уже раз, с тревогой глянул на небо – лишь бы погода завтра не подкачала! Но небо спокойно и приветливо раскинулось над ним, радуя отсутствием облаков, туч и тучек, таких ненужных завтра раненько-ранехонько. Колян легко вскочил в подъехавший старенький пазик и весело поздоровался. В ответ он услышал только сонное мычание и ласковые матерки. Но Колян не обиделся, Коляна не прошибешь, у Коляна олимпийское спокойствие!Read more...Collapse )
…………………………………………………………………………………………………………

Мы оба из осени
11
aksakal1313
Мы оба с тобою из осени, оба ветрами потрепаны.
Листву растерявши, дрожим обнаженными ветками
И сны предрассветные небом свинцовым нашептаны
Всегда беспокойны, обрывочны, и по-осенни некрепкие.

Весенние страсти, увы, не друг другу раздарены
И свиты семейные гнезда в нас разными птицами.
Но кольца годичные в наших стволах не раздавлены
И прошлое, летом сожжённое, больше не сниться нам.

Там, в дальнем далёко, бездумная юность растаяла,
На жесткой коре разбросала зарубки-мгновения.
Мы оба из осени, осень быть вместе заставила,
В промерзшей земле лишь теснее свиваясь кореньями.

 А. В. Черник

В завязке
11
aksakal1313
 Целый месяц я в завязке -
Энергичен, бодр и весел.
Пью кефир, читаю сказки,
Мудр, толков и равновесен.
Трезвым и степенным взглядом
Я смотрю на друга Колю.
Коля пьет, а мне не надо -
Равнодушен к алкоголю.

 Я не суетлив, спокоен …
Только как-то скучно, пресно.
Образы - не беспокоят,
Рифмы мне не интересны.
Апатичен я к закату
И к восходу безразличен.
Что-то мысли мелковаты,
Как-то сух и обезличен.

 Не приходит вдохновенье -
Трезвый мир хорош, но узок.
Тяпну водки в воскресенье
И дождусь прихода Музы.
Осмелев, забыв про годы,
Стану Музе строить глазки.
……………………………..
Так как Муза не приходит
К тем, которые в завязке.

А. В. Черник

СИБИРСКИЕ ХРОНИКИ. ТИШИНА
11
aksakal1313
Часть четвертая. ТИШИНА

Пурга бесновалась всю ночь. Низко и нудно выла, изредка переходя на протяжный визг. Хлопала какая-то ставня в соседском бараке. Нервно дергался фонарь на столбе. Сна не было. Он встал, вышел в коридор общаги, затянулся беломориной. До сдачи ночной смены оставалось около двух часов. Он прошел в холодную кухню, включил электроплиту, открыл алюминиевую флягу, разбил ковшиком тонкий лед и набрал воды в чайник.  
Опять этот же сон: хлыст дырявит кабину и отрывает ему бо̀шку. Бред какой-то! На этот раз еще и звуки с запахами прибавились! Дурацкая впечатлительность. Дед, кстати, читая стихи вслух, на слове «девушка» слезу пускал, да и отцу, увиденная им сломанная ветка на фоне луны, месяц спать не дает. Гены, ядрёна вошь! Он бросил в стакан щепотку заварки, залил кипятком и стал рассматривать узоры на замерзшем оконном стекле.
Пурга затихала, всхлипывая редкими жалобными выдохами. Тянуло по ногам холодом из-под рассохшегося пола, даже картофельные очистки в мусорном ведре покрылись инеем. Он не спеша попил крепкого сладкого чая и, так же, медленно, оделся.
Леха, спарёнщик, приехал последним – провалился на Гладком Мысе, пришлось рубить кучу лапника и бросать под колеса. Он ввалился в комнату и устало отчитался: «В Сухом Логу по бампер переметы. Кедрач возим. С Марьиной балки. Осина попадается. Каирчик скользкий – момент не проворонь. Баки полные. Растяжку левую подтяни – прицеп вправо ведет … Вода-масло в норме … Потом разденусь …».  Леха, скинув фуфайку и стащив ногами унты, рухнул на койку и захрапел.
  Помалу распогодилось. Тайга отдыхала после ночной пляски пурги, наслаждаясь внезапным безветрием.  Деревья у дороги, ели и пихты, выглядели бодрыми и помолодевшими: ветер разметал белые тяжелые шапки с густых лап и те потянулись вверх, расправляя зеленые иголки как занемевшие пальцы после тяжелой ноши. Лишь только осины помрачнели. Снежный макияж слетел с тонких веток-морщинок, обнажив и состарив серые и гладкие стволы своим редким и черным париком. Осинам было стыдно, и они пытались спрятаться за густой хвоей своих сородичей.
Поднявшись в Глухариные Горки и, остановив машину, он пошел слушать тишину.  Редко удавалось послушать тишину – то работа, то ветер, то сон. Он отошел метров на пятьдесят. Тихонько гудела центрифуга - фильтр тонкой очистки,- чуть слышно щелкал остывающий металл, шепотом упала замерзшая капля с теплого колеса. Дальше надо отойти. Громко заскрипел снег под унтами – он прошел еще сто метров, остановился и застыл.  Вскинув голову вверх, он прикрыл глаза и, неглубоко дыша ртом, затаился. Тишина подкрадывалась медленно, осторожно и пугливо, боясь стука его сердца. Затем, понемногу прирученная, она бережно окутала его, проникла в уши и робко зазвенела. Она стала осязаемой и слышимой. Она дышала вечностью и совершенством. Совершенством звуков, вернее, звука, который может слышать только сердце.
Он аккуратно сунул озябшие руки в карманы, и тишина, вспорхнув, растаяла в зимней тайге.
  На верхнем складе Мишка Решень резво накидал воз – пять мощных хлыстов отборного кедра, в комле около метра в диаметре. Рессоры КрАЗа уважительно прогнулись под красавцами тайги. Оставалось немного места, и Мишка сунул туда осину, так, «шоб красившее было».
Он аккуратно тронулся с места. Марьина балка - место коварное. Крутой спуск завершался резким поворотом. В таких случаях расчищается площадка прямо по курсу – ловушка,- чтобы была возможность, в случае чего, не испытывать судьбу на крутом вираже, а пустить машину в эту самую ловушку.
Он остановился перед Марьиной балкой и раздаткой врубил пониженную передачу. На спусках тормозить желательно только двигателем, блокированное колесо может сделать «лыжину» - широкую полосу льда, а лед на горке – это кранты! Он тронулся на первой передаче, двигатель натужно ревел, сдерживая сорок тонн груза. Когда рев движка стал угрожающим, он переключился на вторую. Двигатель опять стал набирать обороты. Снова, выждав момент, он врубил третью передачу. Все под контролем, проблем не было.
И не заметил «лыжину». Колеса попав на лед, заюзили, и мотор заглох. Он, заводя двигатель, выжал сцепление на несколько секунд, и КрАЗ, ничем не сдерживаемый, ринулся вниз. Он не испугался, не запаниковал – он засуетился, что иногда, по результату, равносильно панике. Он резко затормозил, прицеп подпер машину и чуть развернул ее в левую сторону. Он рванул руль вправо, прицеп, повторяя дерганья, заметался по дороге и наскочил на заснеженный валун. Березовое двенадцатиметровое дышло изогнулось и предательски затрещало, и тут же звонко и хлестко лопнула левая растяжка. КрАЗ несся с горы, пытаясь сложиться «в ножницы», Движок ревел уже на пятой передаче и, боясь за двигатель, он выжал сцепление и пустил машину в "ловушку". КрАЗ влетел на скорости в спрессованный снег, его больно бросило на руль и в то же мгновение сзади, за головой затрещала кабина. Каким-то невероятным усилием он отлип от руля и метнулся вправо на пол. Двигатель заглох. Лишь монотонно гудела центрифуга – фильтр тонкой очистки.
Он попытался перевернуться на спину, но до конца не удалось – ноги запутались в рычагах. Он посмотрел наверх. Гладкий, мерзлый и скользкий  осиновый хлыст, продавив металлическую решетку, вспорол кабину и остановился в десяти сантиметрах от лобового стекла.
   Он тяжело выдохнул.

СИБИРСКИЕ ХРОНИКИ
11
aksakal1313
Часть третья. ФЕНОМЕН

Выходные всегда пролетают быстро.
  В понедельник бригада лесовозчиков собралась с рюкзаками  двухнедельных харчей в кабинете главного инженера. Николай Сергеевич, как обычно, поморщился от густого и терпкого запаха перегара,  но поделать ничего не мог – других желающих, таких же придурков-романтиков, для которых на полгода таежная общага становилась домом, у главного инженера больше не было. Навесив пилюлей за будущие косяки, и скромно похвалив бригаду за выполнение плана, Николай Сергеевич вышел провожать ребят до автобуса, на базе ГАЗ-66. «За работу, герои лесозаготовок!» - девизом рявкнул он, сочувственно посмотрел в стеклянные с бодунища глаза работников, мягко, по-отечески, пнул медвежьим унтом в зад последнего заползающего в автобус «романтика» и поплелся в контору. Старый лис, матерый волчара, Николай Сергеевич Корниенко, полжизни проведя на лесовывозках и лесосплавах, видел своих ребят насквозь и беззлобно ворчал: «Чай, не в сухую поехали! Поди, у каждого по баулам винище распихано. Ну да ладно, работа тяжелая, нужна и расслабуха».
  Расслабуха началась после выезда из Канска. Десяток пар рук потянулся к нехитрым пожиткам. Тара была разной, не говоря уже о содержимом. Начали с благородного напитка – самогона. Ночная смена, по молчаливому согласию, употребляла через два раза. Да и новенькие не наглели, сдерживались.
  Среди новичков – Петька, слесарь. Высокий, долговязый, но жилистый и крепкий парень. С головой у Петьки было не то, что не в порядке, однако легкие отклонения все же были видны явно. Да и вечные сопли под носом не выдавали в нем интеллектуала.
  Однажды, стоя на ремонте, мы втроем отправились в деревенскую столовку – я, спарёнщик Леха и Петька.  О пристрастиях нашего слесаря мы знали: зверский аппетит и отменный, крепкий сон.
   Петька, шумно шмыгая носом, метался между раздаточным окошком и обеденным столом. Количество взятого было постоянным и не зависело от меню: два первых, два вторых, три компота и полбуханки хлеба. Мы с любопытством и невольным уважением наблюдали за Петькой. Тот уже бойко работал ложкой, попутно роняя зеленые сопли в наваристые щи.
  Взяв свою порцию я, поравнявшись с Петькой, восхищенно бросил: «Ну, ты, Петруччо, феномен!». Ложка «Петруччи» застыла в воздухе, нижняя губа отвисла, а взгляд подернулся легкой дымкой – такого слова у Петьки в лексиконе не было, и он задумался. Я расположился за соседним столом. Петька, все еще находясь в ступоре, схватил за фуфайку проходящего мимо Леху, и прогундосил забитым носом: «Леха, а че такое феномен?». Леха, привыкший всегда давать быстрые и доходчивые ответы, на этот раз, все же, помедлил. Он, подождав, пока созревшая Петькина сопля смачно булькнет в щи, четко и назидательно произнес: «Дон Педро, феномен хуже говна».
  Мы продолжали обедать, но я ловил на себе злобные взгляды Петьки.
- По-моему, Леха, ты чего-то не того ему ляпнул? – обратился я к спарёнщику.
- А, по-моему, ты не к месту сумничал – весело парировал Леха, допивая компот.
  Петька ждал меня в сенях столовой. Мозолистой и жилистой пятерней он схватил меня за шею и прижал к стене. Петька нависал надо мной двухметровым ростом, словно Данилов Утес над Агулом. (Пусть сопливый, но утес). Склонив голову, он шумно прошептал: «Борода, я лучше говном буду, чем феноменом!». Затем, второй рукой приподняв за пояс, швырнул меня в давящегося от смеха Леху.  Мы оба упали. Лехе было весело, мне, почему-то, нет.
  Двухнедельная вахта тянется долго. Из всех мыслимых развлечений в то время, доступных нам, было четыре. Черно-белый телевизор с одной программой, рассохшийся бильярдный стол с самодельными кривыми киями, алкоголь трижды за две недели – приезд, отъезд и (два в одном!) – банька. Баньку любили, к баньке готовились и баньку ждали ...
Но баньку ждали не только мы. Миланья, баба склочная и стервозная, раз в две недели становилась объектом уважения со стороны немногочисленных вдов и прочих, стосковавшихся по любви товарок. Стоя надменно на высоком крыльце в мужском тулупе, оставленном одним из многочисленных сбежавших от нее мужей, Миланья встречала «подружек на час». Окна Миланьиной избы выходили на баню, откуда мы голышом скакали в сугроб. Насмотревшись на, как бы сейчас сказали, бесплатный стриптиз, товарки расходились по домам, непременно сказав друг дружке: «Тьфу! Страмота-то кака̀!».
  А в баньке мы балдели! Смывали въевшийся мазут, отогревали подмороженные щеки, нос и пальцы, хлестали пихтовыми вениками  сорванные спины и, раскрасневшись в парилке, прыгали в бодрящий снег. Решили искупать в сугробе и Петьку. Затащили его в парилку, но Петька упорно не хотел краснеть. Он даже не потел! Ждать больше не было сил, и мы поволокли Петьку на улицу. Тот уперся ногами в дверной косяк и гнусавым голосом орал: «Не займай, а то обматерю страшно!». Но бригаде нельзя перечить, бригада всегда выполнит намеченное. Раскачав, мы запустили единственного слесаря в сугроб. Петька почему-то вошел в снег не как все, а головой.
  - Значит, чего-то в голове тяжелое есть – резонно заметил Леха – скорее всего, сопли.
  Петька долго вылезал из сугроба, сверкая синюшными костлявыми ягодицами, и страшно матерился: «Феномены вы все!!! И шутки у вас феноменские!!!».
  Кстати, насморка у него после этого не было целую неделю.

СИБИРСКИЕ ХРОНИКИ. СЕРЕГА
11
aksakal1313
Часть вторая. СЕРЕГА

  «Девочка моя, синегла-а-зая!» - орал Серега вместе с Женей Белоусовым, мягко вводя в очередной поворот груженый хлыстами КрАЗ. Сорокатонная махина, беспрекословно подчиняясь, четко выполнила маневр и, хрюкнув после перегазовки, начала терпеливо взбираться по нудному тянигусу Каирчика.

Серега любил лесовывозку, любил бригаду, любил тайгу и еще он любил внучку поварихи бабы Ани – синеглазую Светку. Светка приехала к бабке в гости на зимние каникулы. Серега впервые увидел Светку пятого января, то есть, позавчера, но уже твердо решил, что это любовь! Тем более Светка пообещала, что прокатится с ним  …  Ну, не то, чтобы пообещала, а намекнула… Вернее, не то, чтобы намекнула … Короче говоря, на Серегино предложение покататься, она фыркнула: «Я не такая!». Но Сереге и этого было достаточно, он ее любил. Любил той единственной и вечной любовью, какою может любить двадцатидвухлетний пацан, уже три месяца живущий в бараке таежного села Стрелка, вдыхающий аромат соляры, нигрола и нестиранных портянок. Серега поднялся в тянигус и опять заорал: «Девочка моя, синегла-а-зая!».
Серега влился в бригаду на удивление быстро. Уже через неделю никто не называл его новичком. Он стал своим, не прилагая сам к этому никаких усилий. Он не лебезил, стараясь понравиться, не ершился, когда ему делали замечания, но мнение свое отстаивал спокойно и твердо. В нем не было фальши, той наносной, заносчивой фальши, которая почему-то называется жизненным опытом. Он был лучше нас, всех вместе взятых. Вернее, чище. Он принимал жизнь, какая она есть. Нет, не так. Он любил жизнь, какая она есть. Все в нем вызывало восторг - мороз, солнечный день, вьюга, замерзшая в баке солярка, недожаренная картошка, рваные носки … Он научил нас на пересменке не делать брови «домиком» и не жаловаться на то, как было тяжко. Он … он был живой, естественный и солнечный.
Серега однажды сказал то, о чем каждый из нас даже думать не решался. «Мужики, а чё это у вас такие морды кислые, когда вы с выходных в тайгу едете? От семьи вас отрывают – вы и горюете? Полно! Поди, ликование в душе – сопли-то ребятишкам не вам подтирать, теща-змеюка за вас сие действие совершит! Да и жена две недели пилить не будет за разбросанные носки и невынесеный мусор!». Мы, естественно, надавали смеющемуся Сереге дружеских тумаков за горькую правду.
Вьюжило уже сутки. Порывистый, какой-то даже вертлявый ветер, злобно играл снегом, сметая, переметая и разметая его по понятной только ему, ветру, траектории. На верхнем складе была временная заминка. Мишка Решетень грузил чаплыжник, тонкие, до пятнадцати сантиметров в комле хлысты, побочный результат валки леса. Как всегда виртуозно матерясь, Мишка пытался взять хоть как-то ровно челюстями трелёвочника гибкие и непослушные стволы, но чаплыжник извивался, переплетался и выскальзывал из захватов. Да еще ночь и ветер никак не сопутствовали спокойной погрузке. Серега взмок, дергая машину взад-вперед, пытаясь подноровиться к укладке воза. С горем пополам загрузив КрАЗ, Мишка выскочил из трактора: «Хорош, баста! Либо ждем утра, либо пережидаем этот долбанный ветер! Серега, айда в вагончик!».
Серега, мурлыча под нос «синеглазую девочку», цеплял перекид, стараясь обхватить цепью все хлысты, уложенные как спагетти в маленькую кастрюлю. Он отмахнулся от Мишки. Некогда было Сереге. Серега любил и сердцем был уже со Светкой.
Васька Кот не любил водку. Водка шибко дорогой алкогольный напиток. Не то, что Ваське водка была не по карману, просто Васька берег деньги и копил их. Копил, чтобы отдать долги. Поэтому Васька не любил водку, а пил исключительно боярышник. Парадокс заключался в том, что Васька был должен, занимая деньги на этот самый боярышник. Сидя в вагончике на нижнем складе в ожидании машины для разгрузки, Васька в который раз ломал голову, как же так получилось, с боярышиком-то? Затем выуживал из бездонных карманов заветный пузырек, со словами «зато сердце болеть не будет», опрокидывал содержимое в глотку.
Серега переполз Каирчик и гнал машину на нижний склад, который был в километре от деревни на берегу Агула. По деревне ездить было запрещено, дорога шла за околицей, мимо молодой посадки. Но Серега был влюблен. И чихать он хотел на все запреты!
Светка выскочила на улицу в бабкином тулупе, прикрываясь высоким воротником от ветра. «Сережка, ты дурак. Бабка еще не спит, Пугачеву с рождественскими вечерами смотрит. Через полчаса заканчива …». Серега, не дав договорить, впился во влажные и податливые Светкины губы. «Сережка, не надо!» - вырвавшись, замурлыкала Светка и побежала домой, обернувшись у калитки и многообещающе улыбнувшись Сереге.
Серега летел на нижний склад, мысленно отсчитывая время в обратном порядке. Двадцать шесть минут! Двадцать пять минут! Он прогудел воздушкой, проезжая мимо вагончика. Васька Кот нехотя выполз и поплелся к трелёвочнику. Двадцать минут! Серега вскочил на площадку, ловко вскарабкался на воз, расцепил перекид, спрыгнул на землю, выбил чеку стойки. Семнадцать минут! Стойка опрокинулась в снег, часть хлыстов нестройной кучей рухнули следом. Падая, один из них зацепился не допиленным сучком за ухо второй стойки и завис, подергиваясь в порывах ветра. Тринадцать минут! Двенадцать минут!..
Чаплыжник, спружинив на стойке, завибрировал по всей длине, изогнулся и метнулся на Серегу. Тот попятился, не сводя глаз с взбесившегося хлыста, напрягся тренированным телом и … оступился. Хлестким ударом хлыст комлем догнал падающего Серегу, стеганув его по груди и, отскочив, упал на живот. Серега харкнул кровью, прохрипел и затих.
Вьюга, резкая и порывистая, перешла в «хиус» - стабильный, монотонный, ровный и сильный ветер. Ветер мощный, злой и безжалостный. Васька Кот, напичканный боярышником,  как-то догадался прикрыть Серегу овчинным кожухом из вагончика и рванул на своем трелёвочнике в общагу. Пока он, по-бабьи причитая, рассказывал про хлыст, мы в пять минут спешно собрались. По дороге сунули в кабину трелёвочника полусонную фельдшерицу, а сами побежали напрямик, через молодую посадку.
Фельдшерица, стоя над Серегой, истерила: «Я не смогу ничего сама сделать! В Ирбей его надо, в больницу!». Действовали быстро, согласовано, четко. Срубили слеги, натянули брезент, аккуратно переложили Серегу на самодельные носилки, отцепили дышло и растяжки прицепа Серегиного КрАЗа, затащили носилки с Серегой на площадку, посадили самого опытного за руль, фельдшерицу – пассажиркой, сами укрылись брезентом над Серегой и дышали ему в грудь, чтобы Сереге было тепло.
Сорок километров до Ирбея – пустяки! Тем паче, на КрАЗе – лесном вездеходе – где дури под капотом хватает!  И, наконец, Колян Сенников за рулем – опытнейший водила! Но … сутки вьюжило. Движок надсадно ревел, шесть колес под блокировкой одновременно вгрызались в спрессованный снег, КрАЗ буровил бампером отутюженные вьюгой сугробы, плевался мокрыми ледяными ошметками, мы дышали Сереге в лицо, мяли его кисти и орали: «Колян, шибче! Шибче давай!». Но Колян и так стоял на педали газа и не мог шибче. Снежные перемёты были частые, жесткие и вязкие. Мы орали: «Серега, живи! Терпи, Серега! Немного осталось!». Но Серега молчал. Он несколько раз приходил в себя, но только для того, чтобы харкнуть сгустками крови  и опять отключиться. Потом хрип, бульканье из легких и запах раздавленных внутренностей.
Лишь спустя два часа мы влетели в Ирбей. Фары были залеплены снегом, и Колян, перепутав проемы ограждения больницы, уперся в забор.  Он не стал раздумывать. КрАЗ, проломивши деревянную ограду, остановился у дверей приемного покоя.
Мы сидели на лавке, не глядя друг на друга, и не смея дуть на подмороженные пальцы – Сереге сейчас хуже.
Через час вышел врач и, глядя себе под ноги, сухо скороговоркой произнес: «Опоздали вы … часом бы раньше … все, что смог …».